Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
02:29 

Коротко о моих успехах в немецком языке: я до сих пор говорю как обезьяна, зато пихаю в русских придаточных предложениях глагол на последнее место.
Конгратюлэйшн.

23:52 

Дни стали размазанной кашей, овсяной, липкой, на которой, если оставить её на огне не мешая, появляется прозрачная склизкая пенка, вызывающая тошноту всегда.
Сегодня я впервые за долгое время подумала головой: пришла на контрольную на языковых курсах и встретилась с суровыми реалиями В2.2. Сначала было неприятно, а потом мне понравилось - но теперь опять не могу ни за что взяться. Сколько дней, сколько лет я так пролежала. У меня спина болит от этого, лучше б гимнастикой занялась.
Перед тем, как уехать в Прагу, я открыла дневник Кафки в случайном месте и там значилось: "Полнейший застой. Бесконечные мучения". Я хмыкнула, и теперь это мем.

Три ощущения Праги:
- Как в темной комнате в музее Кафки, там, где были портреты девушек, я облокотилась на полку, и земля начала вращаться под эту музыку - и я правда верила, что я проваливаюсь, что я кручусь, что меня и музыка, и темнота с собой уносят. Потом оказалось, конечно, что полка подвесная и неустойчивая.
- Любовь и боль еврейского квартала - и вопросы доверия в моей голове.
- Много слез с невнятным пришепетыванием благодарностей.
А нет, вот еще: как в первую ночь я ушла из своего не совсем очевидно расположенного хостела без карты и без телефона в полной уверенности, что я всё найду, потому что со мной здесь ничего не может случиться, потому что всё уже случилось.

Я отыскала в себе странное, давно забытое, давно осмеянное мной же - оно заблистало названием семь лет назад, а потом померкло, и иногда светилось всё же, но слабо и неуверенно. Сейчас оно подавило меня и размазало.
У меня в комнате хаос - недавно я глобально всё прибрала под задорную музыку, но это продержалось пару дней. Бардак - психологическая проблема.

17:18 

Немного о моем характере: в марте я месяц спала под своим шерстяным пальто, потому что мне было жалко денег и лениво сходить за одеялом. В Праге я потеряла расческу и дней пять расчесывалась зубной щеткой - это довольно трагично, учитывая, что моя кудрявая волосня теперь еще и длинная. Эгаль. Расчесывалась бы и дальше, но отыскала какой-то мелкий пластиковый гребень.

Немного о прошедшей неделе и моей жизни:
- А если ко мне ночью придут доминанты?
- Черной-черной ночью.
- Черные-черные доминанты.
Когда я захотела, чтобы гугл показал мне черного доминанта, он показал мне курицу - она правда была черная, и правда была доминант. У нее спокойный характер и она способна нести до двух тысяч яиц. Суточные цыплята сексируются по хохолку.
Я внезапно опять думаю о дребезжащей деревянной змее не с недоуменным смешком, а почти так, как думала про нее в четырнадцать лет.

Изучать немецкий язык под прикрытием оказалось, как и ожидалось, блестящей, но позорной идеей. Комплекс исследователя-собирателя говорит мне, что мне нужна новая порция корреспонденции, а моя лень говорит иное.
В пятницу я встретилась с саксонским лесником. Я не хотела, но милый друг сказал мне: аудирование и спикинг. Окей. Аудирования почти не было, зато я проговорила своим ртом все темы уровня пре-интермидиэйт. Вместо аудирования мне выдали конфеты-сердца. Я надеюсь, это было из вежливости.
В следующие выходные свои стопы в Берлин устремляет Безумный Килиан. Безумный Килиан летает, видит прекрасный мир и говорит русским языком фразу "Пойдём чай попьём". Ну он не поэтому безумен, конечно.
Есть еще мой берлинский фаворит, который пишет полотна мелким шрифтом на полторы страницы ворда. Ну я тоже пишу на полторы страницы ворда. В своих полотнах я иногда возвышаюсь до С1. Мне так кажется, по крайней мере.

Про Прагу можно много написать, но что-то не тянет.
У меня есть две претенциозные фразы, которые я написала на салфетках, пока ждала еду. Одну в первый день, вторую в последний. Первая про то, что Прага радость и чудо (вроде так), а вторая - что Прага город невозможной любви. Последнюю можно понять всяко, но я не буду ничего пояснять, потому что вдруг стала горда и стыдлива.

02:43 

Какая же Прага чудесная.
Как же хорошо, что я тут одна.
Нужно спать, а я сочиняю ответы на корреспонденцию.
Я не купила воду, и теперь совершу дерзость и буду пить из-под крана. Гугл говорит, что можно.

02:19 

Вчера был день возвращения к жизни: во-первых, мой организм взбунтовался и после трех дней вставаний после полудня, поднял меня полвосьмого сам, хотя я легла в четыре и надеялась проснуться хотя бы в десять после тысячи будильников. Я смогла сходить на уроки и всё такое, а сегодня смогла плавать - правда, под вечер опять залипла в стыдные вещи. Но это не то, не то, я не о том хочу сказать.
Я хочу про во-вторых. Просто я вчера проснулась и несмотря на этот благой бунт моих телес, мне было плохо, экзистенциализмы, соматические штуки, проч.-проч. И я думала: что же делать. Может надо заставлять себя работать. Может надо бежать пробежкой сквозь леса или плыть. Может нужно писать поэзии или рисовать кошмарные картинки.
А оказалось, что всё очень просто, и нужно потрепаться полтора часа в асечке про лекцию лысого, литвед, презрение к ленинградской школе, ну и про меня, куда без меня-то, и получить в ответ ироничные добрые буквы.
Это характеризует меня, конечно, как человека несамодостаточного и в определенном смысле даже порочного, но как-то и ладно.
Немного странно и неожиданно - такой эффект, я имею в виду, но я рада, что это во мне и со мной есть. Ходила вчера весь день в каком-то упоении.

В комнате опять летает страшное животное.
Я за три года не смогла изучить немецкий язык нормальным путём и теперь изучаю его под прикрытием. Не спрашивайте.
Вообще не осознаю, что завтра Прага и надо куда-то ехать. Ничего не собрала, буду завтра с утра перед лекцией. Если встану, конечно.
Придется с ноутбуком ехать, потому что в понедельник у меня реферат с диким венгром и старой испанкой, а мы только вчера решили обсудить.

03:34 

Оля спрашивает меня: "Тебе хоть чуть-чуть нравится Берлин?" - ну потому что два месяца назад, когда она только приехала и ходила в восторгах, я скептично поднимала бровь и говорила, мол, ну, воще не фонтан городишко.
И вот сегодня она опять убежала куда-то, а я лежала в постеле. Я, вообще-то, тоже хотела убежать, но зачем-то устроила перед этим винные танцы в душевой - и это меня повалило. Она вернулась, а я лениво собиралась с бедою в глазах.
И Оля спрашивает меня: "Тебе хоть чуть-чуть нравится Берлин?"
А я: "Ну да, я нежно люблю его... скажем, последний месяц".
И я вижу удивление в глазах, недоумение в глазах, ведь по мне ж незаметно нифига, и почему я тогда не бегаю всюду, а лежу в таком состоянии (Оля думает, я в очень плохом состоянии, потому что я все время говорю с воздухом; ну есть такая привычка, что уж).
Это я в глазах увидела, может, и не так оно всё, она просто поинтересовалась (два раза), не сарказм ли это, вздохнула и ушла.
К чему ж я.
Не к тому, что тонкости моей невероятной души остаются непонятыми этим жестоким миром, а: это ж действительно мой косяк, а не олин. Что я не могу легко, радостно и открыто.

Я сейчас плясала в прихожей с нарисованными губами и подпевала хрипящим голосом: "А потом пришла БОЛЬ". Ну вот да.
Плохая идея писать ночью.
Что я влюбляюсь всегда, во всё (людей, места, вещи) с подспудной идеей смертности: объекта и - не скажу чувства, потому что романтизм в моей голове шепчет мне про бессмертную любовь. Смертность возможности, что ли. Господи, нет. Не знаю.
С идеей обреченности. С еще какой-нибудь идеей.
И не хватает мне ума и сил преодолеть и сделать вот это "радостно и открыто". Да, есть умысел в том, чтобы не повторить "легко".

Наш Ночник говорит: "человек с бедой"/"человек без беды". Первый предпочтительнее.
В моей новой классификационной теории есть три человека: человек без беды, человек с бедой и человек с преодоленной бедой. Это иерархически выстроенная теория. И не особо оригинальная, конечно.
Под бедой я имею в виду: когда ты подумал о мире и влип.

Надо распространить и уточнить мои классификации, наверное, но я не хочу.
Вероятно, нужно поменять местами первые два пункта, но не могу определиться.

Вот что добавлю: меня раздражает почти поголовная любовь к Ивану Карамазову.
Ну просто давно раздражает, и вот удалось почти что в тему об этом сказать.

16:51 

Леголаська, Xoto намбер ту.
Вопрос!
Я буду в Праге четыре дня ровно и хочу советов.
Однажды я уже была в Праге (девять часов), но, наверное, это не считается. Тем не менее, я успела поглядеть на основные штуки, куда-то забраться и купить футболку с Кафкой и плакат с ним же.
Я не хочу: картинные галереи и забираться на сотни ступенек. Хочу: неочевидные музеи и всякое интересное.
Спасибо!

03:29 

Так получилось, что я опять полезла: и узнала, что милый друг в юности был женщина-элегантность, женщина неземной красоты.
В смысле, сейчас тоже, конечно, неземной красоты; но иное: опыты в глазах, не знаю, что.
Я как-то совсем забыла, что была длинная волосня и клетчатые платьица; ехидный наивный взгляд.
Если бы я не так хотела спать, то излила бы - ну, всё. Но я хочу, так что репутации поживут.
Дидичка, ты можешь называть меня... хотя нет, я не настолько хочу спать, чтобы шутить так позорно.

Еще я нашла очередную фотографию про всю свою жизнь - с последнего звонка.
читать дальше
На ней есть всё: нос, соловьевские иронии, ВСР-в-себе и Мария Геращенко колдун. У меня много вопросов к этой фотографии, но, опять-таки, я хочу спать и не могу смешно шутить. Всё-таки: почему я здесь и почему так.
Что-то вспомнились речь от Рабиновича про гуманитарную бациллу (это в общем).
Больше всего мне, конечно, дочь В.В. нравится, виден разум в этом отвороте.

00:00 

Купила кислое вино (ничего не предвещало) - а нет ни специй, ни фруктов, чтобы сварить глинтвейн.
От ирландских танцований у меня болит спина; так что, кажется, я никакой теперь не танцор.
Дни как в тумане, я задыхаюсь, закидывая ногу, плачу в электричке: от своей неприкаянности, от красоты мира, от всего, от всего, от всего.
Мне двадцать один, я так и не придумала, что делать с собой, куда деть. Я вижу теперь пугающую разветвленность вариантов, а не пустынную магистраль порока: уже прорыв.
Я вчера смотрела видео, как БГ поет около памятника Татищеву и де Геннину. Я думала, это очень старый памятник, а оказалось, он младше меня: 1998 год, только вчера узнала. Я очень плохо знаю свой город и очень сильно его люблю. Ну, лет до тринадцати-четырнадцати я практически не выезжала с Уралмаша. Да и потом не особо.
К чему это. Я увидела какой-то голубой дом, не знаю, что это, зелень и солнце - и затрепетало сердце мое. Я пишу так наивно и косно, потому что это кислое вино в моей голове.
Затрепетало мое сердце. Я очень хочу домой и очень не хочу уезжать отсюда.
Недавно я сформулировала свое состояние, как "мне быо очень грустно и очень весело" - и в этом не было парадокса.
Иногда я скучаю по Москве: по переходу к метро "Университет", когда смеркается, пятая пара, ты идешь, а потом в темной комнате делаешь что-то.
В МГУ странное действо по расселению всех. Настенька пишет, что мою кровать вынесли: мол, ура, ребята, будем жить просторней.
Я просто хочу понять, кто я и что мне делать.

02:43 

Я три дня сплю и только сплю - и ничего более. Захожу на одну лекцию в день, ем, брожу в районе Унтер ден Линден и Фридрихштрассе: три шага вперед, пять вправо. Я от чего-то устала (от себя) и нет сил и никаких хотений. Точнее: очень смутные, очень далекие; такие хотения, для которых ничего не надо делать.
В ночи мне приходят разнообразные идеи разрушений: идеи прямолинейно декадентские и криволинейно - такие, где декадентсво достигается через схематичность и пошлость (я хотела написать - обывательскую пошлость, но постеснялась).
То ли силен мой хороший вкус, то ли - фантомный аристократизм; но идеи так и остались - идеи, а мне уже тошно.

Я полюбила Берлин.
Я поняла это в Гамбурге, когда ехала в чистеньком вагоне среди печально-сдержанных лиц. Моё лицо тоже сдержанно и печально - но мне нравится разруха и смешные Бранденбургские ворота на стеклах, или вот: ехать с утра на S-Bahn'e сквозь весь восточный Берлин - река, мосты, церквушки, стена, уродливая Александрплатц, кафедрал, телебашня. Пересадка на Лихтенберге, если постараться и оббежать толпу, можно успеть пересесть сразу и не ждать лишние две-три минуты. Потолки стеклянные, огромные поля железнодорожных путей. Кирпичная станция Hackescher Markt.
Лужайка между столовой, главным зданием и моим учебным корпусом, где можно сидеть и собирать лепестки. Хотя сейчас уже нельзя, всё опало.
Такие смешные и разные люди на улицах.

Не знаю. У меня нет сил, чтобы быть активной; а время идет, и осталось два месяца - а я не то чтобы много исследовала.
Да, пожалуй. Еще вот это.

01:21 

Я уже похвасталась Катерине Юрьевне, а теперь и тут похвастаюсь - я знаю, как помолодеть на пять-десять лет. Я завела бумажную тетрадку и пишу туда немецким языком - без премудростей, ироний и беды (ну почти): что я делала, как я еду в метро, какие кошмарные я видела сны. Иногда рождаю фразы типа "Я нахожу свой страх, нерешительность и малодушие омерзительными". Ну это тоже входит в понятие помолодеть.
Буду теперь излагать, как в той синей тетрадочке в 2006 году. Там же просто почти монтеневские "Опыты" были. Что такое гордость. Существует ли магия. Зачем человек думает. Как объяснить необъяснимость. Для чего нужны супермаркеты. Что такое бокс.
Хотя я теперь слишком глупенькая для таких мыслей и, наверное, буду излагать нечто иное.
В любом случае, в том же духе. Что я думаю об этом. Что я думаю о том. Почему розовый пончик предпочтительней шоколадного. Как я три часа была влюблена в немку с саксонским акцентом.
О, кстати, саксонский акцент! Это такой акцент интригующий, как будто человеку немного пофиг, но он еще не баварец.
Еще я осознала, что смущена хорошим мужским хохдойчем - а когда осознала, стала смущена еще больше. Теперь большинство лекций не лекции, а переливы эротизмов.

04:29 

И вот еще.
Сейчас ночь, и я поэтому... хотя ладно, пора перестать оправдываться ночью.
Сегодня (вчера) был последний звонок в лицее, и моя юная поклонница выложила фотографию с В.В. Не самую удачную: в одеянии "мужик-куда-ты-дел-свой-вкус", с растопыренным ртом, заметной сединой и морщинками вокруг глаз, странной челкой и совсем неклассическим носом.
И я сначала не поняла: что и почему.
А чем всё кончилось. Ну чем всё могло кончиться.
Я сижу, и смотрю, и не могу. Просто она сделана сегодня - и всё как будто настоящее, и она такая нелепая и живая.
Какой он невозможно красивый.
(извините, моё гимназическое прошлое всегда со мной).
Я не верю, что были четыре года, когда можно было приходить и видеть его почти каждый день.
И как я переживала, если два-три дня не удавалось.
И как я боялась лета в десятом классе.
И как в восьмом считала оставшиеся уроки в календарике, когда не знала еще, что в девятом тоже будет.
Как я боялась выпуска.
Как прошло уже три года с моего последнего звонка стыдобища, и почти год, как я сидела на кафедре человек-начала-двадцатого-века с маневром психологий и беспомощно смотрела на химические представления.
Что мне, в принципе, нормально: я вспоминаю чаще, чем хотелось бы, и не так, как хотелось бы - но я не потонула в тоске, и научилась делать так, чтобы мне не мешало.
И как глупо все-таки: в ноябре зарываться в лабораторное кресло, три часа слушать гогот из-за стены и так и не выйти поздороваться, изображая превозмогание своих низменных страстей.

02:35 

Я просто не знаю, как эту историю несомнительно рассказать.
Ну. Мы с моей нежной одногруппницей играем в такой тандем: человек-скептик (это я) и человек-восторженный энтузиаст (это она). И это забавно, и я в это даже верю, и чувствую себя рядом с ней черствым старичком.
Но вот. В Гамбурге мы кормили лебедей, и я, как всегда, нашла самого убогого и кидала ему. Но обычно же как: плавают, допустим, утки, и одна чуть медленней остальных и чуть меньше, и ей сложнее бороться за хлеб, но если отвлечь остальных и кидать ей, она спокойно плывет к куску и ест.
А тут был такой лебедь: он тоже был меньше, с немного кривой шеей и, кажется, слепой (или глухой), потому что не сразу замечал кусок и не успевал, даже если я кидала ему под нос. А я не могла кинуть ему под самый нос и часто промазывала, потому что я тот еще метатель - а он очень хотел кушать и пытался успеть, но у него отбирали другие лебеди и он хватал клювом воздух. Так продолжалось очень долго: я пыталась отвлекать остальных, брала куски разных размеров, чтобы понять, какой прилетит максимально близко, но всё равно - у него отбирали, он не знал куда плыть, бессмысленно нырял и не мог поймать ни кусочка; а я злилась от своего бессилия, бегала по берегу, кричала ему, умоляла попробовать еще раз и все-таки поймать, кидала, кидала, кидала, мимо, мимо, мимо, и уже начинала рыдать. Это вот не фигура речи: действительно слезы в глазах, и я как-то отстраненно услышала в голосе начало истерики.
Потом мне все-таки удалось, и даже несколько раз подряд, а через пару минут еще несколько раз. Он жадно хватал куски, а я так радовалась за него.
"А давай, - сказала мне моя нежная одногруппница, - Кинем им побольше, чтобы началась БИТВА".
И вот очень хорошо, что она сказала это, когда мой лебедь уже поел, а я успокоилась.
Я чертов моралист в неадеквате, но: я понимаю, что она не видела, как я бегаю, потому что была увлечена фотографированием; и понимаю, что повод мелочен; но я все равно не могу, и теперь, когда слышу очередное аханье или сравнение, претендующее на художественность, я вспоминаю своего лебедя с кривой шеей, и во мне нет никакого умиления, а только бешенство.

18:21 

Я сегодня не завела будильник, понадеявшись на то, что давно не просыпалась позже десяти - а в итоге проснулась полвторого и никуда не пошла, мучилась всю ночь тягомотными снами, а потом весь день неясностью своего бытия; и, короче, кончилось тем, что я придумала план на ближайшие пять лет. Он внезапен, оптимистичен и очень умен. Я наматываю уже полчаса круги по дому и бубню себе "Как же это умно".

Вообще, всё по-разному, я должна тут была написать лирику про гамбургских лебедей, восторженность и цинизм; а еще про Дрезден, который мне неожиданно очень понравился.
Если мне не станет лень (и если я не упаду в обмороки, увидев остаток на счете - потому что я что-то веду себя в последнее время, как дитя буржуазии), то я уеду скоро в гости к Кафке думать свои schwere philosophische Gedanken - это у Оли с немкой Катариной появилась новая шутка, когда они смотрели в Дрездене в мои глаза.
Я это всё пишу, пока у меня рис варится: просто очень хочется есть, а я не знаю, чем себя занять.

21:27 

Я редко пишу всюду, потому что я перестала страдать своей душой, а начала страдать своим телом: очень жарко. На самом деле не очень, около двадцати-двадцати пяти, но мне всё, что больше пятнадцати - мучительно, а если с солнцем, то мучительно всегда, и голова болит не переставая. Когда перестает - хорошо. Первые минут двадцать-тридцать тоже хорошо, особенно если ветер, а еще расцвело очень много цветов, а в какой-то из выходных я бродила в окрестных почти-лесах с болотцем и сиренью в сарафане до пят, и все немецкие пенсионеры улыбались мне, а некоторые дедушки чуть ли не снимали шляпы.

Завтра я буду предпринимать предположительно романтическое сведание (я только такими орфографиями могу это написать) с тридцатидвухлетним человеком-программистом, который должен купить новую газонокосилку, потому что трава выглядит КАТАСТРОФИЧЕСКИ. На вопрос "где?" мне прислали координаты: 52°30'57.3"N 13°22'37.2"E. Ну, карта прилагалась, и на том спасибо.
Как-то это всё стремновато.
Я изучила лексику крайнего случая и сейчас думаю, чего бы еще изучить.
Вот я сегодня в каком-то порыве купила дуденовский словарь синонимов и чувствую себя теперь очень крутым германистом.

23:15 

Вчера был день умиротворения, сегодня день отдохновения: я проснулась рано, лежала, лежала, ела, лежала, читала книжку, что-то немножко делала, лежала. У меня новое буржуазное развлечение: стоять под горячим душем и пританцовывать под встроенное в душевую кабинку радио; главное, капельки мыть сразу.
Вчера Магдебург; и там, на самом деле, ничего выдающегося, да и я почти никуда не пошла по музеям, а ходила по старому городу, на торговую площадь, на площадь у кафедрального, по зеленым полям с цветами. Сидела на скамейках, ела мороженки, возлегла у того же кафедрального, когда выглянуло солнце. Оно было теплое, и у меня даже не заболела голова. Я всё сняла и ходила в майке, и магдебургские тетушки одобрительно улыбались мне. Там на площади отличные фонтаны в виде арки, и можно было бы пробегать в них и плескаться, но я поехала одна, и не знала, куда девать вещи.
Это, пожалуй, единственный недостаток того, что я поехала одна. Я не сказала за день ни слова (ну, кроме заказа в кафешке и покупки билета в музее монастыря), переслушала все песни, бессмысленно ходила: одной можно ходить без цели, не стремиться никуда, смотреть в одну точку, задумываться, не спешить, не согласовывать: количественный результат в итоге меньше, но качественный!
Я встала вчера в пять утра, и это сказалось, и сказалось, наверное, всё остальное, и я была беззащитна перед всем: перед цветочками, скульптурами (их очень много), соборами с колокольным звоном, надписями над домах, дождем, солнцем, песенками,своими и теми, которые пели на улицах, и плакала всё время без причины - ну, не все время, вру; и почти не думала, и всё было так осмысленно при этом.
Очень интересно идти по лучу солнца, когда прошел дождь.

00:42 

Не знаю.
У меня, как я сказала сегодня милому другу, "начался период", но, будем честны, он не начинался и не заканчивался, а просто возник еще раз, и теперь мне всё время нужно делать что-то, иначе я буду переливать свои боли и страхи, к нежности иногда приходя, и скакать по лестнице в темноте, или раскидывать книжки, декламируя стишки и песенки. И еще вот, я записала вчера, когда ждала лекцию: что я приеду из Германии, и у меня начнется новый кризис самоопределения, но он же тоже был всегда, я хорошо помню его с одиннадцати лет, но вот даже в детском садике я не могла решить, в какую из сестер зачарованных я хочу играть: потому что я хотела во всех и ни в какую.
И вот я выдумала красивую теорию: что эти "периоды" такие частые стали, что я убегаю в них, в свои мысли - ощущения - воспоминания, всегда одинаковые, почти всегда одинаковые; что я сказала полтора года назад в шутку про любовь всей своей жизни, а потом вцепилась в название и оно пропечаталось, и я верю в него, и оно висит такой константой моей жизни, и я только в нем и уверена, потому что всё остальное смутное вокруг.
А оно константа, конечно, потому, что мной целиком и полностью сконструированно, действие без взаимодействия, никакого воздействия внешнего, ничего не изменится, никуда не исчезнет. Привыкло существовать само в себе, само для себя, как еще мне слова вывернуть.

Вот, например, иначе: мой милый друг; мы пишем и пишем друг другу, а пару дней назад я увидела фотографию, ну вот эту, с искривленными рожами, и я словила ужас, потому что я совсем не помню и не верю в то, как же это, говорить ртом, скакать, интонировать, таскать раскладушку, что правда существует милый друг, а не только буквы. Я не знаю, как мне объяснить это: тип взаимодействия поменялся, прошлый забывается; потому что развитие происходит, и живой человек, а не призрак.

У меня сейчас припадки воодушевления, граничащие со спадами и моей тоской. Вчера утром было хорошо: идти утром по длинному-длинному пасмурному полю бабочек под песню Хуана и Федерико, с тканевой сумкой наперевес; таким модным и активным ощущаешь себя. Я записалась на танцование и хочу попробовать плавать. Я придумала, как мне читать "Волшебную гору": по десять страниц в день, сначала с параллельным русским текстом и словарем по надобности, потом еще раз без всего. Это комфортно, не раздражает так, когда роешься и ищешь каждое слово, и чувствуешь себя не ничтожеством, а очень умным человеком (особенно когда читаешь второй раз). Я назвала это "Сто дней Томаса Манна" - как раз дочитаю к отъезду. Завтра я поеду в Магдебург, место обитания героини моей курсовой, которую я не то что писать не начала, а так и ни одной книжки по теме не прочитала.

Завтра нужно в шесть встать.
Близится полночь, поэтому я нервна, я ничего не понимаю про себя и жизнь свою.

22:17 

Томас Манн привел меня к алкоголизму.
Серьезно, я начала выпивать в полдень и все еще пью. Я весь день пью и читаю вступление к "Волшебной горе". Оно очень короткое, страничка, четыре абзаца. Я прочитала его по-русски, по-немецки, одновременно по-русски и по-немецки, потом еще так, а потом еще эдак, а потом изображала из себя литературоведа и писала про него эссе. Ну как, эссе. Оно тоже очень короткое, страничка ворда, без начала и конца, но вообще-то просили полстранички, и это они это так называют - эссе, а на самом деле наброски какие-то, а в моем случае в основном цитаты (но их же еще найти - а отыщите-ка цитатки по всей горе!) с глубокомысленными подчеркиваниями и несколькими предложениями комментариев к ним. Ну, потому что Томас Манн хорошо говорит на немецком языке, а я плохо.
Не суйтесь никогда с В2 в такие вещи.

Вот дописала и делаю уроки для дошкольников про части речи, и прям душе хорошо, всё понятно.

Не знаю. Вообще, у меня тут воспылало вдохновение, когда я в пятницу сходила в театр, какой-то такой в подвале, и там был спектакь почти без действия, а потому сложно понимаемый, и вот я подумала, надо какие-то активные телодвижения совершать, а не ждать пока язык по каплям втечет. Ну то есть он, конечно, когда-нибудь втечет, но когда это будет.

21:10 

Пришла пора записываться на языковой курс в течение семестра, и проходила я тест. Всё получилось через жопень, как обычно, но не важно.
Я бродила и бродила по сайту шпрахцентрума и набрела на С-тест по русскому языку. Ну, он для определения уровня жаждующих изучать великий и могучий.
ЭТО ЖЕСТЬ КАКАЯ-ТО ЧЕСТНО.
Первый раз я прошла на 98/100, а второй на 87. 87!!! Ну, я не перепроверяла, может, опечаталась где-то (везде). Еще я не поняла, надо ли писать ё. Они пишут ё в текстах, но, может, я не должна была писать ё.

15:49 

Сейчас будет пост социальных проблем.

Раз.
Во Вроцлаве мы попали на феминистический митинг - это было задорно, с криками и барабанами. Я мало что поняла, но увидела слова - аборт и референдум, ну и смогла перевести пару лозунгов, типа мое тело - мое дело. Я вспомнила, что в Польше вроде как запрещены аборты, и подумала, вот же молодцы, видимо, решили провести референдум и вот тут предлагают проголосовать за. И так радовалась, что люди боролись и доборолись за свои права, почти до слез.
Потом в автобусе выяснилось, что движуха не за то, как голосовать в референдуме, а просто за то, чтобы референдум был. И еще: что запрещены не все, можно: по медицинским показаниям и если беременность является следствием преступного акта. Последняя формулировка поражает меня, потому что как вообще определить, был акт преступным или нет. Как мы знаем, многие преступные акты кажутся общественности личной и семейной жизнью.
В Кракове я видела два христианских митинга (не уверена, правда, - по тому же поводу или нет, но почему-то такое ощущение, что да). Один был очень колоритный: ливень, серое небо, люди без зонтов крестятся и кланяются, крестятся и кланяются.
У прекрасной церквушки расставили плакаты - ну, как это любят, окровавленные младенцы, которым на вид уж месяцев пять, с пальцами и глазами, а их все выдают за трехнедельных эмбрионов.
И - ладно, думала я. Всякое бывает. Отмена запрета абортов нелегко дается консервативному сознанию.
А вот теперь я решила прочитать, что в итоге из всего этого вышло, и оказалось, что я чертов оптимист. Потому что вся движуха - не за легализацию любых абортов, а за то, чтобы не вводили (или вводили, со стороны христианских активистов) полный запрет, в том числе и по медицинским показаниям с угрозой жизни матери или отклонениями у плода, в том числе и с этим результатом преступного акта. Вот.
И вот тут я как-то немного. Как бы так сказать. Я немного. Ну, скажем так, поражена.

Два.
Сейчас русская женщина Нина (наш управдом, ну, условно - пенсионерка) настойчиво пыталась накормить меня колбаской. Я отказывалась. Но она предлагала настойчиво, и пришлось-таки сказать, что я не ем мясо. Дальше - классика, вопросы и вздохи, это неинтересно, но вот одно мне понравилось. "Человек рожден, чтобы есть мясо!" - сказали мне. Я была снова, так сказать, поражена, потому что думала, что человек рожден для чего-то другого. Но я - человек-деликатность, человек-антиконфликт, особенно в отношении того, кто дает мне приличное недорогое жилье, и ответила только, что это не факт.
Недавно я слушала монолог о беженцах - точнее, не совсем я, монолог говорился телефону, а я стала случайным свидетелем. Он заключался в том, что женщину Нину звали работать в другой отель, но она не пойдет, потому что она не может выносить, не будет выносить вот этих, этих вот грязных, флюхтлингов, а в ее отеле чистенько, одни немцы, только немцы одни, и директор с принсипом, сказал такой - я не пущу, я не пущу вот этих вот, мне даже деньги не нужны вот этих вот.
На пенсионер-диско был просмотр первого канала.
Вчера я долго пыталась объяснить, что языки учатся не только для того, чтобы уехать в страну изучения. И да, меня не беспокоит малая распространенность шведского.
Меня это всё не раздражает и даже веселит, потому что она правда довольно редко появляется здесь.
Но просто удивительно, как человек прожил тринадцать лет в Германии, и сохранил нетронутым в себе этот русский провинциализм с осуждением всего. Просто это почти моя тетушка Лиля, только чуть повеселеее и поумнее, и со знанием немецкого языка.
Мне сейчас немного стыдно за формулировку "русский провинциализм", потому что она снобистская и неточная, а еще в ней какая-то такая западническая антитеза, но я не могу придумать, как сказать.

doppelt-gemoppelt

главная