• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:31 

29.01.2016 в 20:14
Пишет tevlin:

У меня появилась новая эротическая фантазия:
это когда Г. говорит: "Подарки не влияют на вашу успеваемость", - и ест дареную шоколадку.
Когда-нибудь Мария Александровна станет директором школы, а я дворником. "Соскобли сосульки с карниза," - будет говорить мне она.
URL записи

19:55 

Вчера я страдала-всю-свою-жизнь, играла в ненавидит-когда-видит-или-даже-когда-не-видит, излагала сестре суть несправедливости мироздания, в итоге она сделала очень странные выводы, а я тоже сделала что-то очень странное и фэйспалмовое немного. Но, говорят, я уже большая девочка, так что надо начинать жить но аполоджайз но регретс, потому что я не сделала ничего плохого, в конце-то концов.
Екатеринбург все-таки непонятный город, и я слишком легко впадаю здесь в состояние беды, когда рационализм уже не помогает. Моментально, а потом нужны часы/дни, чтобы прийти в себя и согласиться со своим здравым смыслом. Он-то со мной всегда, но я не всегда с ним.
Сегодня кочевала из заведения в заведение и вроде бы ура, но вернулась домой, и опять немотивированная тревога и скорби мира, если говорить с человеком, то легче, но я не всегда в состоянии говорить с человеком.
Черт, надо писать немцам и делать дело, и разобраться с херром Прайслером, который то хочет предоставить мне свою жилплощадь, то не хочет, и осталась еще половина шведских книг, которые надо описать.

17:24 

Андрей Михайлович лапонька.
Извините, я не могу.

02:25 

Сейчас неинтересно будет.
Весь вечер вчера и то и дело сегодня я щупала свою гортань. Это ощупывание послужило продолжением ощупывания челюсти, так как, как всем известно, челюсть плавно переходит в гортань. Мне показалось, что я нащупала лимфоузел, по крайней мере, что-то ходит туда-сюда, а с другой стороны не ходит. Я щупала, теперь болит шея, и я щупаю еще больше. Началось всё с того, что я решила, что у меня режется восьмой зуб. Кстати, он, вероятно, действительно режется, и еще где-то воспалилась десна незаметно. Еще я узнала (заметила), что человек глотает правой половиной рта. Если пить горячее, оно омоет только правую сторону нёба и правую гланду. Я сообщила об этом всем, кому смогла, и меня осуждают, так как теперь они не могут пить чай спокойно, а думают о том, что их чай омывает лишь правую гланду.
Дидичка кричала вчера на меня и говорила, что я артист.
Я не артист, просто помимо гортани я щупала еще правый бок. Иногда правый бок отдает в левый бок, а иногда в себя же. Сегодня я открыла в себе поддыхало. Я давила на поддыхало и было очень больно.
К вечеру мне надоело волноваться о своем теле и я решила волноваться о немцах.
И тут я узнала следующее: оформив студенческую медицинскую страховку на месте, за 66 (шестьдесят шесть) евро в месяц я буду иметь моральное и финансовое право задалбывать почти всех врачей Евросоюза (за исключением выскочек, включая стоматологов и психологов, если не нужно чего-то эдакого) и иметь компенсации за медикаменты по рецепту.
Теперь я рисую себе картины, а они великолепны.
Иду я, идет дождь, и иду я к какому-нибудь херру. Уважаемый херр, говорю я ему, меня волнует мое забрюшинное пространство (der Retroperitonealraum), а также подчелюстной узел (der Submandibularknoten). А поглядите, уважаемый херр, что творится с расстоянием между рядами зубов (der Zahnreihenabstand). А так как не зря же я расшифровывала письма Роста, то скажу я не просто херр, а Wohlgeborner Hochgeehrtester Herr Professor, и буду вся такая особая стоять, пока он записывает.

00:32 

Я раздразилась немцами, но я должна еще закончить с русской литературой. На самом деле, так как я вернулась уже почти в свое человеческое обличье, я вынуждена признать, что в глубине души (не в самой даже глубине) нежно люблю великую русскую литературу, и вот этих вот всех тоже. Возможно, вот этих вот всех даже нежнее.
Тут есть два объяснения: одно простое и еще одно стыдное.
Простое заключается в следующем - ну великая же литература в конце концов, постарались люди, хорошо написали.
Объяснение иное, интертекстуальное: Оскар Уайльд в одном из поздних писем, уже из тюрьмы, или даже после, написав уже де профундис и бесконечные излияния о чудовищном лорде Дугласе, пишет, наверное, Россу (не помню, давно читала), мол, люблю-таки Бози, потому что он сломал мне жизнь.
Я сейчас не об экзамене своем, конечно.

Всё началось лет в пять, когда я возненавидела Пушкина. Вообще, у меня было три личных врага в детстве: Александр Сергеевич Пушкин, пионеры и Иисус Христос. Пушкин не нравился мне по какой-то неясной причине: он стоял на полке (книга) и я думала, что ему нужно поклоняться. Более того, меня возмущало, что он сразу стал писателем, а не был, например, слесарем. То, что писатель должен сначала быть слесарем или кем-то подобным, я заключила, прочитав предисловие к книге Крапивина. С другой стороны, Крапивин меня тоже раздражал, потому что он писал про пионеров, а пионеры были мои враги. Пионеры не нравились мне, потому что они коллективисты и носятся со своим галстуком. Я знала стихотворение: галстук повязал, береги его. Оно подвергалось всевозможным нападкам с моей стороны. С Иисусом Христом всё было еще сложнее: у тети Наташи стояла икона в золоченой рамке, в маленькой комнате, я зашла туда и посмотрела в лицо Иисусу. Мне не понравилось выражение его лица, а больше всего не понравилась рама. Я показала ему кулак. Мне было немного стыдно, что я показываю Господу кулак, но и ему не следовало стоять в такой безвкусной раме. Так я стала богоборцем. Дело осложнилось тем, что потом, может, уже даже в школе, нас повели куда-то на Пасху, но рассказывали почему-то про Рождество, и избиение младенцев поразило меня. Полночи я рыдала, а оставшиеся полночи проводила воспитательную беседу и пыталась объяснить Иисусу, что ему должно быть стыдно, потому что он сам-то спрятался, а в это время его товарищей младенцев из-за него разрубали на куски, и неужели нельзя было родиться без спецэффектов. Тем не менее, лет в семь мне попала в руки православная пресса, я изучила ее и решила стать христианином и соблюдать пост. Правда я постеснялась сообщить родителям, что я теперь христианин, и мое благочестие не задалось.

Так вот, Пушкин. Ко всему прочему, я была очень необразованным ребенком и не задавала вопросы, так как была уверена в своем альтернативном методе познания. Один раз я задала вопрос, зачем в кепке дырки. Я вообще-то знала, что они нужны для того, чтобы проветривать голову, но решила спросить, потому что вроде бы нужно детям о чем-то спрашивать. Я очень любила книги по воспитанию и в десять лет изучила Спока.
Всё-таки Пушкин. У меня была книга со стихами наших поэтов с небольшим комментарием про каждого. Там было написано, что Пушкина убили на дуэли. Я не знала, что такое дуэль, но решила, что знаю, и дуэль была - представление на сцене, когда поэт читает свои стихи. Картина была такая: кудрявый человек в черном плаще и цилиндре читает стихи, ходит, активно жестикулирует, и тут из-за кулис выбегает Дантес и стреляет в него, под бурные аплодисменты аудитории. Какие же паршивые стихи должны быть, думала я, если его за это убили.
Я знала, что Лермонтов очень сильно переживал из-за этого и даже написал стихотворение на смерть Пушкина. Я тоже решила написать стихотворение на смерть Пушкина, немного, правда, позаимствовав у Лермонтова. Стихи были такие: Погиб поэт невольник чести, его замазали как в тесте, а тесто было для пельменей, вот так погиб без сожалений. Я была очень довольна и вместо того, чтобы поклоняться томику Пушкина, злорадно читала ему стихи.

Потом так вышло, что в одиннадцать лет Пушкин стал моей первой любовью (ну, одной из, опустим императора и господина с тростью, который представал перед моим взором при прослушиваии композиций Валерия Меладзе). На самом деле, перед тем, как влюбиться в Пушкина, я влюбилась в свою учительницу литературы, но не совсем это поняла, и поняла только года три назад. Надо сказать, это был оригинальный ход, потому что вообще-то, ее уроки были не для любви.
Я была влюблена в Пушкина полгода и всё это время активно стыдилась. Я посвятила ему новые стихи, примерно следующего содержания: Александр Сергеевич, я не права, а Вы правы, мне очень стыдно, Александр Сергеевич, теперь я понимаю, что Вы великий поэт. Я люблю Вас, то есть, конечно, я не смею любить Вас, ведь кто Вы, а кто я, но я тоже пишу стихи, конечно, они не такие, как у Вас, ведь Вы великий поэт, а я не великий поэт, а еще Вы знаете, Вы такой...о Боже, как же мне стыдно, Александр Сергеевич!!!
Меня немножко смущало, что Пушкин родился в тысяча семьсот девяносто девятом году, и я переживала. Я переживала до тех пор, пока не нашла стихотворение Жуковского про не говори с тоской их нет, но с благодарностию были. Я успокоилась.

Помимо Пушкина, я любила и других великих русских писателей. Так как мои проблемы со сном начались давным-давно, то, не в силах заснуть, я отправлялась в Царство Поэтизма. Все великие писатели собирались там и занимались друг с другом (и со мной) Поэтизмом. Однажды я где-то прочитала, что Лев Толстой сказал, что нужно пороть писателей, которые не могут объяснить хоть одно слово в своем произведении. Когда мои проблемы со сном достигали пика, я представляла, что не могу объяснить это самое слово. Тогда Лев Толстой вспыхивал гневом и его борода становилась особенно страшной. Мой возлюбленный (Пушкин) в это время скакал в кабинете как козлик и писал стихи, поэтому меня утешал Гоголь. У Гоголя был нос и коричневый свитер (меня поразил этот факт, когда я вспомнила его летом). Он молчаливо стоял и гладил меня по голове. Со временем мог бы образоваться любовный треугольник: я, Пушкин и Гоголь, но мне надоело отправляться в царство Поэтизма.

Потом был период гомосексуалинки и зарубежной литературы, а потом уже и лицей: "Капитанская дочка", всё остальное, и в конце концов шальной десятый класс, где как раз-таки вторая половина девятнадцатого века.
И вот я сдавала экзамен по этой второй половине, и четыре дня всё время бодрствования было в этой второй половине. Это было странно. Мне до сих пор странно, но вроде уже полегчало.

22:23 

Немцы наконец-то прислали приглашение (ну как только я уехала из Москвы, конечно), но с апреля почему-то, хотя курсы начинаются в марте.
Меня не волнует.
Подразумевается, что чуть больше, чем через месяц я должна оторваться от земли своей родины и поселиться на полгода в городе Берлин.
У меня есть: корявое приглашение, оплаченные языковые курсы и обещанная стипендия с апреля по июль в размере шестисот евро в месяц. Тут можно вскользь заметить, что шестьсот евро это ныне пятьдесят тысяч рублей, и мне их будет не хватать при этом. Но не будем. Еще у меня есть бумага, в которой сообщается, что зачисление будет происходить четвертого апреля в девять ноль ноль в кабинете таком-то с угрозой разорвать всяческие отношения при неявке, а также письмо, в котором они многословно извиняются, что вынуждены изменить аудиторию для этой встречи.
У меня нет: билетов, визы, жилья, страховки, документов для бюрократического божка МГУ.
Визу я смогу начать делать с десятого февраля, как вернусь в Москву, и уж не знаю, как она будет делаться. Билеты без визы покупать не хочется, но, похоже, придется, потому что они склонны кончаться. Документы божку надо предоставить к пятнадцатому, т.е. как-то собрать их за пять дней. Ну с жильем это просто танцы с бубном.
Меня не волновало, а вот сейчас написала, что не волнует, и вдруг начало.
Ну ниче.
Я спокоен, я совершенно спокоен, я Штирлиц.

02:26 

Что я могу сказать. Я дома, дома хорошо, у меня бессонница: после того, как я тридцать часов не спала, поспала семь, проснулась в час ночи, всю ночь ходила, в шесть заснула до восьми; поскакала на Охотный ряд, видала социалистов, ела, захотела вдруг в Питер, поскакала в аэропорт, ехала, снова ехала, летела, на полпути начала возвращаться в свое человеческое обличье и рыдать соответственно, ну так надо потому что, снова ехала, пила вина, вела беседы, папа мне всегда так нравится первые несколько дней, невероятно увлекательно. Хотела сломить тенденцию и лечь в полночь (в десять по Москве!). Ха. Я заинтересовалась своей челюстью, а потом теоретическими вопросами челюсти, потом все же легла, но была слишком возбуждена, чтобы спать.
Может показаться, что меня отпустила великая русская литература и поэтому я пишу о челюсти, но нет, на самом деле, эта запись тоже про нее.
Помимо прочего пагубного влияния русской литературы на меня: ипохондрическая пища. Я не говорю уже даже о чахотке, но вот в декабре я прочитала "Смерть Ивана Ильича" и мне чудилась блуждающая почка. Потом я думала: это слишком, и тогда мне чудился аппендицит. Мне всегда чудится аппендицит. До недавнего времени я считала, что аппендицит неизбежен, а оказалось, что только восемь процентов населения переживает его. Это еще хуже.
Или вот рассказ Гаршина "Трус". Мужчина живописно умирает от гангрены, а все началось с того, что у него воспалилась щека. Щека - это почти челюсть.
Я тут много еще чего должна высказать, но попробую спать все-таки.

17:36 

Я сдала и я в недоумении.
Я видела сегодня: как девочка в ужасе ахает от того, что запамятовала отчество Сашеньки Адуева; как другая девочка рыдает навзрыд перед столом экзаменатора; все оттенки страдания на лице экзаменатора и процесс грызения ручки.
Свои страдания описывать не буду, потому что это не от большого ума страдания. То, что я сейчас двадцать девятый час бодрствую тоже не от него же.
В недоумении я от следующего: нам обещали коварные вопросы. Они были. Были вопросы весьма коварные, просто коварные, а были совсем-совсем не коварные (по билету). На последние можно было ответить, списав необходимый билет (благо, они есть) и немного думая при этом, либо озаботившись скачиванием кратких/полных содержаний с вечера. Если отвечать шестым-седьмым, например, есть часа два, чтобы спокойно со всем ознакомиться и не устраивать томительных молчаний.
Почему? Почему мои дорогие двадцатилетние товарищи-третьекурсники не могут нормально воспользоваться информацией?

08:43 

Не смогла заснуть, но на удивление отлично себя чувствую. Ну, то есть сначала было очень плохо, потом просто плохо, в семь я не выдержала, встала и почитала полчаса, стало совсем ужасно, легла и лежала до восьми, и в эти полчаса что-то произошло. Теперь я как птенчик и готова на всё.
На зарубежке у меня была задача не вытянуть Вальтера Скотта, теперь - не вытянуть Островского. Ну и Чехова желательно. И Лескова с Щедриным. Некрасов вообще не дай бог. Герцен сомнительно. Успенского глаза бы мои не видели. На самом деле, половину Федормиха и Льва Николаича тоже не надо. Мда. Но главное Островского не вытянуть.

21:52 

Последние четыре дня я провела омерзительно. В моей жизни никогда не было такой концентрации русской литературы и нецензурной брани, и не то чтобы это принесло какую-то пользу. Я знаю теперь, что свиньи могут съесть человека, что Лев Толстой хотел назвать "Анну Каренину" "Молодец-баба" и что "нервная система героинь Достоевского далека от идеала", как я прочитала на каком-то странном сайте. Самое ужасное было позавчера, когда Салтыков-Щедрин, Некрасов и Лесков. Сегодня не лучше, но я уже смирилась, мой организм привык к тому, что есть он будет странно и спать тоже странно. Хотя нет, ко сну у меня претензий нет: я сплю по двенадцать часов, мне снятся погони, войны с колдунами, спасение прекрасных длинноволосых женщин, перипетии любовные и перипетии социальной и экономической сфер общества (например, китайцы осыпали меня китайскими ожерельями, а из них вываливались карандаши; а перед этим китаец подошел к девушке и сказал: "Я думал, у вас есть деньги, и хотел воспользоваться вами, но у вас нет денег, поэтому я вас буду содержать", и как-то еще с ошибкой сказал, очень смешно). Другое дело, что я сплю с двух до двух, но это мелочи.

Так как мое отвращение к жизни сейчас велико, я должна изложить две теории в екатерининском стиле, очень таких тенденциозных. Одну я придумала полтора года назад, когда чистила зубы и думала о "Лолите" Набокова, а вторую сегодня, когда покупала себе кефир. Первая называется "Эффект мудилы в великой русской литературе", а вторая "Мужчина-филолог: сладострастник и/или говно-человек".
Однако, у меня сварилась гречка, а меня еще ждут журналы и даты всего, так что придется изложить позже.

21:03 

Мой милый друг Диди всё спрашивает меня: "Отчего вы не пишете, Машенька?" Что же, извольте.
Я страдаю. Моё страдание заключается в следующем: два с половиной года назад я поступила на филологический факультет. Пренебрежение к моим математическим способностям не позволило мне задуматься о том, сколько различных комбинаций можно соорудить из тридцати трех букв нашего великого алфавита.
Более всего страдает мой организм. Он привык, сдав зарубежную литературу, предаваться всевозможным наслаждениям: наслаждениям, которые осуждаются просвещенной общественностью, и наслаждениям, которые ей поощряются. Но теперь между ним и наслаждениями стоит великая русская литература.
Вчера я не могла заснуть после экзамена и начала читать Герцена. Он усыпил меня, и я проспала около пяти часов. В двадцать два двадцать два я проснулась и вновь начала читать Герцена - около полуночи он усыпил меня снова, и я проспала еще одиннадцать часов. Я давно не спала так много. Я была в смущении - ведь Герцен призван будить.
Мне кажется, дело в следующем. Как известно, великий Герцен с не менее великим Огаревым пробудились сами и дали клятву разбудить остальных на Воробьевых горах. Теперь оттуда видно ГЗ. Его другую сторону видно из моего окна. Таким образом, послание духа Герцена преломляется и искажается об ГЗ. Это доказывает его бесовскую природу. Здесь возможен также политический подтекст.
У меня осталось три дня и четыре ночи, чтобы познать великую русскую литературу. Сейчас я читаю великого классика великой русской литературы Помяловского, точнее - его великое произведение "Мещанское счастье". Я читаю его лежа на полу, чтобы своим приниженным положением подчеркнуть всё величие русской литературы.
Как уже было сказано, вчера я сдала зарубежную литературу. Она, конечно, не настолько велика - однако к ней я готовилась пять дней. Три дня я читала напряженно, а еще два дня лежала с котиком Мурром. Как именно я лежала, изображено на этой композиции:
Удивительно даже не то, что я готовилась пять дней, а то, что когда за сутки до этого я вздохнула, мол, слишком много билетов, моя одногруппница в ужасе воскликнула: "Как!? Ты начинаешь готовиться только сейчас!?" Я должна сказать, мой милый друг, что меня заколебали человеческие добродетели. Это была добродетель предусмотрительности. Но у всех разные добродетели. Моя соседка, например, ест брынзу и свеклу и встает в восемь утра. Я сейчас нахожусь на пищевом дне и взираю на нее завистливыми глазами грешника.
Меня утешает вот что: на улице лежит настоящий снег и уже третий день метет метелью, и еще я иногда говорю себе и своему плееру - Иван и Данило. Но сегодня я сказала ему: Иван и Данило, а он мне: я не могу. И разрядился.

00:36 

Шекспир сказал: "Отчайся и умри",
И это повторил Альфред Виньи.

16:18 

14:14 

Меня анестезировали по-диагонали, и теперь я человек-шахматы, а по ощущениям человек-ничтожество. Папа утверждает, что у меня теперь улыбка Джоконды.

00:49 

Вообще, прошлая запись должна была окончиться смешунечкой и некоторыми вопросами: где мои семнадцать лет и почему я в свои семнадцать (ну, восемнадцать) лет занималась вот этим:
Я совсем забыла и случайно вспомнила, когда мы с К. заговорили вдруг о егэшечке по математике, что у меня же есть статистика.
Мне больше всего нравится, конечно, средний балл среднего балла.

17:31 

Тут надо написать: как я летела из Москвы (плохо), как неисчислимые толпы собрались в Домодедово, а я и без того его терпеть не могу, и как коробки для сумок теперь не просто лежат, а выплевываются специальными мужчинами, как напиток из Японии, который я в отчаянии извлекла из сверкающего розового автомата, должен был мне помочь, но не помог, как в салоне было сорок четыре ребенка (правда тихих), а рядом со мной двое мужчин (громких), которые все хотели купить водочки и соблазнить стюарда, а я сидела у аварийного выхода и читала "Крейцерову сонату", потому что хуже уже быть не могло - и как она неожиданно не возмутила меня, хотя, говорят, должна возмущать.
И еще написать: что через четыре дня мне снова нужно улетать, а я совсем не заметила, как прошли мои дни в Екатеринбурге, и как тут по-прекрасному холодно, и без холода тоже прекрасно, хотя я в этот раз уже и не хожу в слезах и сентиментальных расстройствах по улицам. Хорошо, что приезжала в ноябре.
Меня ждут неудачи на этой сессии, но я не могу серьезно к этому отнестись, потому что сдавать что-то седьмой год и волноваться при этом выше моих сил. Ну, на самом деле, вчера я попыталась отнестись к этому серьезно и прочитать шесть произведений Лескова: прочитала три с половиной, а потом меня опоила глинтвейном собственная мать и увела смотреть дурацкие сказоньки.
Я должна также написать о воссоединении с Диди, о площади пятого года и проездном на горку. Пятилетние дети могут съехать с горки, а я могу через раз: как-то странно перекрутило, зато потом доехала до конца с подскоком. Показала Оле снежный теремок, она теперь смеется, что нам на нашем Урале снег девать некуда, пока они там в центральной России страдают с жалкой снежной пылью. А вообще как будто мало всего; раньше, кажется, чуть ли не на два этажа городили.
Безалкогольный глинтвейн это страшно, а местная "Рада" куда хуже питерской.
В моих зубах за полгода появилось три дырки, и я оскорблена этим фактом, потому что до этого за два года не появилось ничего. Грешу на зубную нить в совокупности с кривыми руками.
Я теперь достаточно стара, чтобы праздновать Новый Год без скептической ухмылочки: мне понравилось, пожалуй, впервые лет с двенадцати. Тут нужно распространиться, но сейчас повторится вчерашний трюк с опоением, и времени нет.
Фотография, которую я зачем-то сделала, когда ехала первого января от Катерины Юрьевны -
читать дальше
Это такой плавный переход к тому, о чем не надо писать и думать лучше тоже не надо.

17:54 

Странный день: проснулась сама в десять, хотя легла под утро, потом лежала, ходила, снова лежала, собиралась, прибиралась, сидела и смотрела в окно. Очень красивые розовые пухлые облака. И вот уже вечер, и скоро улетать.
Вчера я сдавала зачет. Видимо, я с каким-то особым видом знатока сказала, что в Париже существуют триумфальные арки, так что большую часть зачета отвечала на вопросы, ну а че, а как Лувр? а в Орсе тоже были? то есть видели всех импрессионистов, да? на башню залезли? нет? ну ладно - и рассказывала душетрепещущую историю, как я тащилась к арке сквозь все Елисейские поля, и она сначала была красивая, а когда я подошла, она стала совсем некрасивая и большая.
Это к лучшему, потому что моя подготовка сначала была просто вялая, а потом превратилась в очередное рассматривание, как Крамской нарисовал Владимира Соловьева, сопровождаемое томными вздохами. Потом, правда, я увидела, как он нарисовал Менделеева и хихикала в кулачок.
Позавчера я тоже сдавала зачет. Как-то еще печальней готского получилось, но зато смешно.

Вчера впервые за этот год выползла в театр в Москве, и снова ходила и смотрела на огоньки. Меня перестала раздражать столица нашей родины, хорошо. Поехала в общагу, но неожиданно развернулась и поехала обратно: Оля заявила, что "конец четверти" нужно праздновать не в комнате, а в интересном месте. Я думала, что интересное место - это бар, а оказалось, что монастырь. Это было сначала такой мыслишкой, но я кинула жребий из этикетки конфеты коровка, выпала станция Спортивная и это перестало быть мыслишкой.
Но там отлично. Совсем-совсем никого нет, пруд светится, все светится, памятник уткам выглядит чуть зловеще, и детская площадка, по которой я пыталась лазить, но так и не поняла, куда и как надо залезть. Лежала на плетеной качели, смотрела, как тучи перекрывают луну, меня укачало и я куда-то уплыла, и нееежность, мой милый, нееежность, но можно вскочить, смеяться и дальше что-то ненавязчивое обсуждать. Потом искать таинственную Елку, указателями на которую обклеена вся станция, не найти и объедаться малиновым пирогом.
Ого, вот сейчас совсем пора уходить.

23:15 

Сейчас будет социально-политический пост.
На Манежной площади стоит экран. Экран приманивает граждан, потому что показывает им их самих в окружении смешно шагающих снеговиков, мчащихся оленей, снежинок и прочего. Граждане фотографируют себя и оленей. Граждане радуются.
А потом из-за спин оленей появляется говорящая голова Александра III - лысенькая, но с выдающейся бородой. Голова поздравляет граждан с Новым Годом и советует помнить о том, что когда она удит рыбу... о соглашениях с Европой, в общем, помнить. "Счастья вам, - улыбается голова, - Долгого супружества. Детишек побольше".
Вместо головы Александра III появляется Марина Цветаева (целиком). Марина Цветаева ахает, ведь это Марина Цветаева. Она смотрит в книгу, ласково глядит на граждан и читает им стихи, отрываясь на изъявления любви к Москве.
Ее сменяет Екатерина Великая. Екатерина томно сидит, и голос ее тоже томен. "Юным девушкам желаю я, - говорит Екатерина, выходя из позы сладострастия, - повиноваться свекрови и свекру". Ну и мужу, кажется (куда ж без мужа). А детям прививать добродетель.
Сереженьке Есенину много времени не дали. Сереженька кричит - "Вспомните же мои стихи!" и что-то читает, а потом вдруг выплывает Никита Михалков и говорит очень долго.
Я не дослушала, возможно, там было что-то еще.
Конец социально-политического поста.

Между тем всюду огоньки, центр светится, на Кузнецком мосту елки и круги-медузы сверху, Большая Дмитровка еще чудовищней, чем в том году: кажется, из палок, которые раньше просто свисали, из оставшихся, сделали ежиков и прикрутили вместе с шарами, а внизу силуэты пляшуших фигур (некоторые залезли на столб). На Никольской ворота, много-много узорчатых ворот, и сентиментальный мужчина с гитарой (все остальные мужчины пели залихватские песни на языке англов, а он просто пиликал). Я хотела попасть в королевство, а попала в сияющий уголок наук, где дорогим друзьям (нам и младшим школьникам) объясняли про пифагоровы штаны. Я пыталась взвесить себя с помощью качели и не смогла.
А! Еще я видела пугающую витрину с зайцами-марионетками, которые в едином порыве поднимают и опускают конфеты. Не знаю, всегда ли она там была.

Я сдала - кхм, надо быть серьезней - теоретический курс немецкого языка, раздел лексикология, это оказалось вполне себе мило. Мне не привелось сказать мерзеньким голосом "зовьетише форшер", но я сказала - "профессор Левковская". Завтра Е.Р. - забавно, второй год сдаем ей в Рождество. Прошлогодний готский оказался немного печальным, ну да ладно. Послезавтра искусство, а в воскресенье аэроплан унесет меня!...

23:28 

Мой милый друг Диди! (вот же, опять всплыло имечко).
По твоим многочисленным заявкам, я пишу запись, хотя сказать мне нечего, потому что в моей жизни не происходит ничего знаменательного. Иногда я хочу, чтобы в моей жизни произошло нечто знаменательное, и тянусь в сторону шарфа, чтобы выйти из дома, но потом понимаю, что знаменательно то, что ничего не происходит, и откладываю свой шарф. Мне кажется, я коплю силы. Можно возразить, что я уже двадцать лет на что-то коплю силы, но все-таки это не так. Скоро я приеду в Екатеринбург и буду сиять фейским пламенем, и мы купим кольца из денег.
Диди, твой друг Гогошка теперь модный и завел себе твитэр. Гогошка завел его, чтобы не писать здесь бессмысленных записей, но ты хочешь остаться ретроградом, Диди, а потому я должна продублировать тут. У меня засох локоть. Он покрылся коростой брезгливости и брюзгливости, и теперь мне больно класть его на стол. Катерина Юрьевна говорит, что необходимо воспользоваться мазью Боро, зеленой, а тот, кто не готов, может воспользоваться фиолетовой. Мои мандарины кончились. У меня было два килограмма, а не осталось ни единой дольки. Мой ученик сегодня пытался склонять слово кадык, и я никогда не слышала ничего смешнее. Нет кадыка, дам кадыку, творю кадыком, думаю о кадыке. Сейчас уже не так смешно. У меня сессия, и я ставлю в зачетку зачеты. Скоро женщина в лиловом коснется ее, если я поведаю ей про ономазеологи.
Уже пять дней я не имею экзистенциальный кризис. Я развиваю свой новый кошмарный музыкальный вкус и тем гублю вновь всходящие всходы. Как видишь, Диди, я пристрастилась к безобразным метафорам. Мы поработали лопатами, как говорится, и срезали ростки любви.
Я так и не дорассказала тогда про Люсию. Я уже не помню деталей. Один старичок профессор посмотрел на нас в балахонах в коридоре и вежливо уточнил, в раю он уже или нет. Приходили робкие дети в черном из лицея (имени Вернадского) и спели песню про рождественскую козу. Песню о рождественской козе объявлял наш местный ётун интонацией невероятности. Ни у кого не загорелись волосы, и мы не сожгли Пушкинскую гостиную.
Мне очень нравится ночной вид на пруд. Я два года жила и смотрела на него, но почему-то не видела, как красиво горят огоньки. Может, их что-то закрывало, а теперь, когда прохожу мимо балкона с той стороны или возвращаюсь из магазина, все это видно.
Пора спать.

02:28 

Сегодня я как-то по-особенному не умная. Ну то есть: убежала после Люсии ни с кем не попрощавшись (вообще-то сбежала - улизнула из гардероба, как тропическая змея, ускакала, как высокогорный козел), а почему? А потому что меня все ненавидят-когда-видят. Это такой факт. Я полчаса рыдала из-за этого.
Потом я правда успокоилась старым добрым способом Брайана Кинни, а потом оказалось, что факт немного преувеличен. Я даже раскаялась. Какие все милые, подумала я. Но настало время подумать об изменениях рядов аблаута в новонемецкий период, а времени два часа ночи.
Это всё смешно, но вообще-то не смешно.

Люсия, несмотря на то, что я какая-то немного не такая, прошла чудесно. Меня раздражало многое до, и вот, после, а в процессе непосредственно подготовки: переодевания, вырезания текста, и во время самих песнопений - полнейшее спокойствие. Всё так красиво и правильно.
пока единственная фотография, которая у меня есть:
Золотинку по-дурацки нацепила, конечно.
Если сравнить с прошлогодней, то я там куда симпатичней и куда отстраненней. Надо обратно волосы отрастить. Я раньше думала, что короткие волосы придают мне солидность, но, кажется, это не так. А может так. Вероятно, я просто снова хочу быть похожей на ведьму.

doppelt-gemoppelt

главная