• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
03:58 

На будущее: изничтожать информацию о бывших любовниках и научных руководителях непозволительно. Вот я удалила в прошлом семестре на радостях папку "Джульетта", а там были Опиц и Грифиус на немецком, поди даже с подписанными словами. Читать на немецком сейчас времени нет, а в русских переводах одна любовная лирика.
Завтра, с утречка - "Вольпоне" по-диагонали, две пиесы Мольера нормально и "Самсона-борца" как дурачок. Можно еще с "Критиконом" попробовать что-то сделать.

Господин Логау Фридрих фон молвит:
Вот, что мне всего милей
В горестной юдоли сей:
То, что время быстротечно
И вселенная не вечна.

Вчера-таки сдала немецкий на пятерочку, но так и не поняла, что это было. Позорище какое-то, а не заведение.

14:38 

Мне снилась игра пэкман, только пэкман был красный, похож на беса, и его звали Жан-Жак Руссо.

А потом - три братца, один был увешан побрякушками и похож на тюбингенского, второй как будто Г.Г., а третий непонятный. Они устроили что-то с рассыпанием деталей и плясками, и сказали: "Вообще-то, научные представления полегче цирковых. Эти бедняги завтра выступают". Я собралась уходить, а мне "Прощай, Офелия, и твердо помни, о чем шла речь!" И вслед: "Засыпь хоть всей землею деянья темные".

04:33 

Вуатюр - Превращение лосины в розу.
Люсины, на самом деле, а я уж обрадовалась.
А ведь лосина в розу - это, в какой-то мере, даже трагично. Как минимум, тянет на социально-бытовую драму, а там и до философской недалеко.

02:18 

"Иди готовься, - сказал мне Г.Г., - а то у меня смутное предчувствие! у тебя могут быть проблемы на экзамене!"
Ну что же ж вы, Григорий Георгиевич! Я и без предчувствий знаю, что они будут. Впрочем, я заключила с собой сделку: сдам на пятерочку - буду заниматься летом, потому что взыграет совесть, на четверочку - потому что взыграет гордость, на троечку - потому что жадность.

Немного о несправедливости мира.
Вчера я оседлала багет (он был в обертке, а потому не пострадал), повязала на него шарф и играла в лошадку. А мне сказали: что же ты делаешь? зачем? И не стали со мной играть. А сегодня я подвергалась атаке ручками посредством плевков при помощи металлической дуги. И ничо. И нормально.

Надо спать, но я не засну. Перечитывать свои безграничные письмена про обезьяну в сюртуке сил нет, а ничего другого все равно не залезет в мою головушку. И страшно подумать, что начнется, когда я буду готовиться к зарубежке и осознаю.

02:20 

Уважаемый листик, раз уж вы теперь листик - ну и будьте листиком, что ж вы. Что вы противитесь ветерку, вам же нравится, вы же - как бы так выразиться...ну листик вы, в общем. На ветке висите и колышетесь.
Было мне как-то сказано, что я одуванчик: это было к тому, что я худая и тонкая и надо кушать, но одуванчик же тоже колышется, а потом разлетается - вот и разлечусь. Это мрачный исход событий. Сконцентрироваться если на множественности этих парашютиков - что ж, зеркало и зеркало зеркала, ну да это давно известно. Хотя: я ж неповоротлива и вылита словно в форму - защита, полагаю, знаю же, как легко разлететься.

Я не знаю и не понимаю, что делать, когда вижу этот идеализм-максимализм - особенно, когда он так выразительно нежизнеспособен (точнее, жизнь при нем - и ладно бы моя): недоумение и бессилие. И то ли идти в противоборство, то ли ждать.
Ну вспомни себя в тринадцать лет: ты ощущала невидимые нити на расстоянии двух метров, делала заявления, которые не в силах расхлебать до сих пор, изводила себя за десять дней, представляя как все скалы Греции накинутся на милого друга. Плакала, задевалась, от того что интонация пошла вверх на два тона, а не на полтора - и это определенно что-то значит. Пыталась проникнуть в документацию, пока не покусали.
Утрирую, но.
Так уж вышло, так уж повезло, что невидимые нити перестали чудиться - по крайней мере, о них не принято говорить и мыслить: потому что какие к черту нити, когда столько времени. И любопытство, граничащее с отсутствием этики, тоже кануло.
А еще почти два десятка лет с Катериной Юрьевной: опыт длительного взаимодействия. Переношу его - принципы, так скажем - на всё подряд. Но везло-то не всем, кто-то запутался в этих нитях и зрит незримое, как будто если не зреть - исчезнет.
На самом деле, вспомни вот еще что. Про нервы. Тут я даже теряюсь в том, что конкретно надо вспомнить. Ну вспомни эпизодов пять, больше не надо - расстроишься.
Это к вопросу о бревне в глазу.
И да - впрочем-то, вы тоже не особо жизнеспособны, листик.
Что делать, все равно не понятно.

03:08 

Синтаксис, если не считать тех мутных статей, оказался не таким уж громоздким, а половина проблем с билетами решилась за три часа конспектирования выданного в начале семестра куска учебника: что удивительно, он умудрился пройти не совсем мимо меня, хотя я упорно проходила мимо него. Вторая половина решится завтра конспектированием какого-то засекреченного учебника.

А я третий день уже - внимание - "листик, колышущийся на ветру": впрочем, я всю жизнь листик, но вот вдруг в ночи сказанула - и живу теперь листиком. Проницательной Лидией было замечено, что мои потребности в общении ограничиваются, по большому счету, двумя: чтобы человек обладал знанием и предоставлял мне информацию и чтобы думал, что я кот (чесал ухо и голову) - всё, дальше делайте, что хотите.
Очень хочу спать, не напишу сейчас внятно, но: ночь с понедельника на вторник, связь сна и смерти, банальная до невозможности, но так отчетливо - потому что еще с элементом прощания, и бессмыслица этого (т.к. незадействованность, безразличие человека) и при этом - такое спокойствие (это не обобщенно, это про ночь): я вырисовала себе картины, и казалось всё таким правильным, таким законченным, так тихо и темно, и я думала: будет утро, будет так же тихо, я встану и уйду - и уже спокойно, потому что был на удивление адекватный вечер с шахматами и непонятной игрой с закорюкой и кабаном, и вот теперь эта тишина с моими робкими посягновениями.
Потом - резкий слом, и - это, конечно, снова игры чудовища - но до сих пор замираю и чуть не плачу. И второй день хватаю и радуюсь, в каком-то даже забытьи, как юный птенчик.

Официальная фабула: я случайно прискакала на поле, с определенной долей случайности накидала предметы в пакет, потом случайно сварила гречку, случайно ее съела, нечаянно выпила чай, и так уж вышло, что заснула, в случайно выбранном месте.

Да, еще про связь сна со смертью: я, вероятно, из-за этого каждый раз чуть ли не до истерики, когда Г.Г. жрет снотворное - и еще из-за того, что эта граница сна становится слишком жесткой и определенной, и эта ее жесткость почему-то обесценивает, делает абсолютно бессмысленными и страшными те полчаса, которые перед ней.

01:58 

Нет, хорошо. Я готова смириться с тем, что в древнеисландском одна и та же лексема, которая "книга", обозначает еще и латынь, и так совершенно беспалевно подушку или одеяло с вышивкой (не омонимы).
Но синтаксис!! Синтаксис родного! недревнего! великого! могучего! У одного предложения из души исторгаются, у второго язык сквозь туман выглядывает. И вот пишут же мущины о синтаксисе: ну так постройте, мущины, нормально свое предложение. Предложение - то, что имеет цель быть понятным, как сказал нам (и вам) господин Гардинер.
Вот в первом сезоне было хорошо: открыл спектрограмму, поглядел как баран, снова поглядел, в форманты потыкался - опа! - слово. Морду нарисованную слезами орошил - опа! - звук. Беда настала - пошел транскрибировать - беда прошла. Ходишь весь такой важный, типа умудренный лингвист, говоришь: вооот, ты не редуцируешь! какое любопытное явление! надо же! человек - и не редуцирует! Или напиться и плакать, вздыхать: что же делать, мы слишком разные, мы не виновны, это - вопрос принципов, у тебя принцип открытого слога, а у меня - восходящей звучности. Переживать за отношения <ы> и <и>, пары минимальные - тыгыдым тыгыдым - а тебе в ответ еще и послания интригующие пишут.

15:56 

Да что ж вы, Машенька, такой мягонький котик, что вас ломает-то опять - вчера ж уже почти веселье, радость, филология. Ну убедите себя, если так хочется, что вы воплощенец коварства, равнодушное, бессовестное существо, оскорбившее лучшие чувства. Ключами вы еще не швырялись, так что грязные покрывала приветливо машут вам. Впрочем, ваша размякшая голова уже выдумала новый душераздирающий сюжет.

Тем временем в дебрях науки:
"Что же относится к числу респектабельных избранников, имеющих доступ к синтаксическим Елисейским полям? В чем истоки этого грамматического геноцида?"

02:19 

"предикативность - универсальная отмычка ко всем тайнам предложения"
"вера в чудодейственную силу предикации"
"чудесная преобразующая сила предикации"

не, ребята, я спать.

02:49 

Ещё хочется, на самом деле, бегать и кричать "так нечестно! нечестно! вы всё не так поняли! всё не так! и ведь я! ведь я!", а потом сидеть, плакать, ждать помощи - и не думать об этичности этого, не предаваться стыду, просто бежать и кричать, в непосредственности оповещая мир.
Так странно: люди, которые могут. Противно с одной стороны, но даже и завидно.
Найти проблему, измучиться, измучить, наговорить мерзоты, перечислить пороки, потом прийти с мертвенным видом и заявить "мне - плохо, мне надо помочь". И ведь встаешь, и идешь, и пытаешься что-то делать, правда оказывается потом, что как-то не так. Но это уже другой вопрос - в примере много лишнего намешано.
Просто: само отсутствие идеи того, что так требовать - дурно. Восприятие - скажем, отклика - как нормы, даже почти и обязанности, а не дара и чуда. И тут вопрос, так и не решенный: движение-таки одностороннее или нет? Первое, увы, вероятней (про движение больше про конкретный случай).
Если отвлечься от нынешних печалей, пример более человечный и без налета трагизма:
После десятого, кажется, класса, мы ползали между ниток, пролезали в обруч, катались по асфальту до крови, трогали одноклассников и тут, и там, сплочая наш несплочаемый коллектив. Лера Д. была не наш коллектив, но все равно сплочалась, а также готовилась к экзамену, который должен был наступить на следующее утро. Об этом знали все тридцать человек, где-то треть из которых с той или иной интенсивностью выдавало ей информацию о домонгольской, монгольской и послемонгольской жизни на Руси: кто-то делал это днем, особо стойкие продержались до пяти утра. Лера Д. ходила по комнатам, переживала, смущенно улыбалась и вздыхала, что совсем ничего не знает о монголах. Это несколько выводило, но в целом было даже трогательно, и все сочувствовали.
Уже утром, когда она отчалила, я, не спав ночью и в принципе будучи тогда несколько нервозной, рыдала около часа в туманной обиде и зависти, что, вот, человек объявляет - ему помогают, а я так не могу, потому что, во-первых, просто не могу (мироздание не сможет нормально существовать, всё такое), а во-вторых, даже если и смогу, кому какое дело.

03:05 

Вот Мария Александровна. Вы ничерта не делали весь семестр, переживали, как бы так выразиться, заново все свои жизненные печали - древние, средние, новые, новейшие - а теперь вам интересно и вы читаете про земельные владения в англосаксонской Британии. Но ведь вы про термины письма пишете, Мария Александровна. А на дворе кончается месяц май, а вы уже третий день мучаете один корень, а их как минимум девять.

А вообще я ныне инфант террибль: пропадаю из общаги на четыре дня, потом заявляюсь, сплю кверху задницей (по моде этого сезона) до вечера, заливаю стол злой соседки водой, как вариант - апельсиновым соком (я нечаянно, правда), сижу в ночи, свечу своей мерзкой яркой лампой, обмазываю лаваш чесночным сыром, засовываю туда огурец и воодушевленно жую, а раз в полчаса кипячу чайник.

Завтра зачет по искусству.

Должна быть запись: она неделю назад планировалась как трепетная, а вчера с утра как трагичная, но потом я вспомнила, что "Гамлет" - это трагедия, а все остальное не трагедия, так что запись должна бы стать сдержанной и продемонстрировать мои компетенции как человека анализирующего - правда, есть мнение, что у меня их нет, ввиду отсутствия математического склада ума: на самом деле, причинно-следственная связь там, как мне помнится, не столь явная, но какие компетенции, такие и связи. Впрочем, чего еще ожидать, если я сегодня сначала упоенно около получаса разыгрывала сценку "Я Гого, ты Диди, куда мы идем, зачем идем, зачем мы идем, куда идем, я чувствую себя клячей, клячей, длинной клячей, я не могу идти, когда мы придем, а где же будут золотые леса", а потом мы сидели с моим милым другом и ждали, и дерево тоже было, правда не засохшее, а Генриетта опять не явила себя. Спокойно и смешно, а люди (ну, понятно) как будто до сих пор живут в сентиментализме. Я вот тоже вчера играла в игру и кусала свои руки в экзальтации чуйств, потом укусы, если их намочить в горячей воде, очень живописно выглядят, и сразу такая тоска о далекой родине с моим славным котом.

01:18 

Тише, тише, тише, тише.
Вот же дурная: сама же хотела, сама выла, отгораживалась, чтобы лишнего не переживать, чтобы этот абсурд сентиментально-идеалистический не мешал подготовке и не мотал лишние нервы - и даже получалось, и сегодня ходила под стенами Новодевичьего, разглядывала надписи, ворошила сарафаном, пела шведский гимн и попсовую песню о сказочной встрече, издевалась над сахарным львом, непотребно жрала мороженку, обливалась квасом, радовалась дождю - и даже немного солнцу, поражалась простору мира и тому, как этот простор сжался в какой-то момент до тёмных комнат с грейпфрутовым пойлом и годовым запасом травяных чаев, разбросанными бумагами, шуршащими пакетами, эмблематикой, советским красным телефоном и ветками, залезающими в окно, смешными замками на дверях, дырами в неудобном диване и вечно затекающей шеей, непривычной сначала убунтой, которая, в принципе-то, ничего, блинами, капиллярными ручками - ну да, а еще с речами о магнитах и гуманитариях, оставленных мандаринах в связи со взглядами на жизнь, а также о многих других - своеобразных и разных - предметах, с бедами, бедами, бедами (да, так: бедами-бедами-бедами, "я страдаю - я страдаю всю свою жизнь", как услышала я в ночи). И вот: простор сжался, а потом вновь возник - покой и воля, как много, много всего (сейчас думаю - отчего так вышло, что поле противоречит воле? вопрос об однозадачности - интересно, но это не текущий проблемный вопрос). А сейчас снова норовит сжаться - но уже, в общем-то, не может, потому что - я хотела бы поднять бокалы за это событие, но не смогла, потому что когда хотела, была потрясающая чёрная туча на всё небо, а потом грандиозный дождь, и не выйти из дома - так вот, я впервые не инициатор. Формально, конечно: если бы не, то я бы, пожалуй, сама, но, как я писала своему милому другу: как-то даже и обидно - хочется просто-таки сидеть и лелеять, и продлевать свои унижения - а потом дивная зарисовка про грязное покрывало, отмыкнуть ключом, рыдать в углу с мокрыми волосами в холоде. Это, конечно, гротеск, к тому же с обвинительным пафосом, но. Но-но-но. "Упасть на колени перед императором" - это стало почти что мемом, и всё же: что ж заставляло меня скакать - в воскресенье, кажется - скакать, натыкаться на стену, вновь скакать, и с той, и с другой стороны, чуть ли не упиваться этим и с чувством продолжать. А ведь это, помимо самостоятельной ценности, покоящейся в глубинах, отсылает нас к ныне широко известной четырехлетней бездне, когда непонятно, то ли можно, то ли нельзя. Добавим к этому то чудовище, которое так и не залезло куда надо, которое размякает от намека на добрый взгляд, а если не намек? а если ненамек потом перечеркнут? чудовище раздавлено! И вспомним также конфликт архетипов, который обрисовался в том году - из-за которого, собственно, чудище и должно быть уничтожено - и что же мы имеем на выходе. Можно ответить по-разному, но ответим как человек инфантильный с претензией быть человеком-реалистом: не пренебрегайте советами старших коллег. Канон каноном, а опыт не пропьешь.
Ближе к делу.
Вообще я хотела написать еще вчера, и написать следующее: нота сатирическая и нота лирическая.
Нота сатирическая: я потратила полдня перед экзаменом на написание трактата о том, что озабоченность своими переживаниями и беспросветная серьезность губительна - разумеется, написание происходило в позе мыслителя и бурлением в сердце. Потом прибила трактат на холодильник - изначально он должен был быть в виде тезисов. Ночью перед этим я писала до четырех часов сто тридцать пять сообщений Катерине Юрьевне о дилемме, вызванной анонсированием места почивания, в стихах и прозе - и не только о ней, но и как мое бессердечное сердечко растает, душа размокнет, утешаю-утешаю-волосы рукой мешаю. Также я срифмовала слово сырье со словом хламье, а слово экономист со словом филологист. Остаток дня перед экзаменом я провела лежа в постеле. Вспомним тему трактата.
Нота лирическая: невыносимо неправильно, что предполагаемое начало оказалось концом (такая вот патетика), что месяц мог стать таким радостным, а не стал - какая-то беспомощность от этого и нерациональное противостояние голосу разума - ведь сразу всё было ясно, хотелось бы дольше, но - но лучше рано, чем поздно, потом же совсем не смогу безболезненно. А всё равно: перед глазами комнаты, много мелких деталей, не пережитый еще до конца Новгород - и эти идеи о мокрых волосах не кажутся уж такими безумными.
Тише, тише, тише.
Никому же лучше не будет.
Поспи - а у тебя еще четыре экзамена и недописанная курсовая. Помни о просторе, а будет конец июня - посмотришь "Ричарда III", будешь заниматься черти чем и иронизировать в зоне комфорта, съездишь в сад, в другой сад, звёзды, ночи, всё возвращается, а потом будешь наблюдать греков.

14:54 

Плюс двадцать семь - ну за что такая погода, еще и в тот день, когда я спала два с половиной часа и ко всему прочему раздолбала всю обувь, кроме неудобных босоножек на каблуках. Столько сил впустую: на противостояние жаре и удержание равновесия. Почему я не могу жить на севере с вечными снегами.

03:24 

Весь день есть хочу - что ж такое. И ничего не делается: и само по себе, и от того, что я и как мне - а еще дождь и пахнет травой, причем так, будто лето: и точно также было вечером в парке позавчера, и в Витославлицах - также. Очень многое в этом - "темнотканная даль", смешно, конечно, но, вроде бы, когда я выдумала, была похожая погода. Многое, многое - Богданович, леса Башкортостана, но в основном - дорожки с мелкими камушками, розовое небо, этот сад с мутным озером, где потом ходил самодельный Печорин, и где всегда - кот-автомат, дом с чердаком и лестницей, и, кажется, август, велосипед и горка, это небо будто врезается и плющит тебя, а я отчего-то смеюсь и объявляю, что смерть с конца тридцатых годов переносится на более позднее время, потому что...не помню, почему, наверное, появились какие-то новые дела. Смеюсь: весело, спокойно и тихо, а еще кажется, что она не переносится, а отменена моим указом.
И еще эпизод: стрижи, балкон в Б., вечер, а потом утро, вроде бы то лето, когда я плела радужную закладку, между ними - разговоры, а потом беззвучная ночь, мы тогда не знали про Парменида, да если б даже и знали. "Довольно сложно представить, что я перестану существовать" - и дурной идеей с моей стороны было в который раз пытаться. Хотя представляла же я в пять лет, лежа в огромной спальне, когда мой маленький мучитель с талантом пердеть рукой и гоняться с крапивой переставал долбить мою кровать снизу. Правда, тогда был обратный вектор: "как было бы, если бы не". Возвращаясь к балкону: ночь прошла, а на утро вспомнили Лермонтова - просто, какой-то стишок пришелся к слову, причем к далекому, и вдруг показалось таким странным и неправильным, что всё продолжается, что можно шутить, когда ночью было так страшно.
Тут вспомнить бы недавнюю ночь, когда я вжималась в плечо - а перед этим два изматывающих дня, особенно сильно, что от собственной коллективной несусветной глупости - и вот ночь - уже успокоились, темно, а мне в тот же вечер сказали про Владу: и эта картина перед глазами, как серо и холодно, как им звонят, как едут, как везут - куда? как вообще? - а бесполезно, и обрыв - пятнадцать лет перед этим, и обрыв, причем резкий. И жутко больше от того, что я совершенно не представляю, что делать теперь этим людям.
Потом снилось - через несколько дней - комната в старой квартире с тусклым голубым светом, будто где-то спрятана елка, мама в кресле, и у нее отчего-то очень старое, измененное лицо и кривая улыбка: она говорит что-то, не очень важное и даже смешное - то, что должно было бы быть смешным, но сейчас - страшно, а я не могу понять, почему такое лицо, оно не должно быть таким, почему - и чье оно. Разрыв: потом театр - скорее, просто зал с креслами - я ищу место, но возникают стены, а если нахожу - то гонят, и я хожу кругами, мне что-то высказывают старухи, а когда наконец нахожу, всё кончается - и нужно уходить.

14:53 

Любовь приходит и уходит, сессии сменяют друг друга, предметы, поводы, глубина печалей тоже разнятся, но -

тёрнэраунд
мистерюджастмэйкэбигмистэйк
юсинкюрэмэнбатюронлиэбой
юсинкюрэмэнбатюронлиэтой

Как говорит Катерина Юрьевна, беды уйдут, уйдут беды.

05:47 

А еще меня невыносимо волнует вопрос, как я в сентябре брала с полочки тысячу, покупала на 600-700 рублей еды и ела ее неделю, а на оставшиеся ту же неделю обедала в столовой - иногда даже и ужинала. И ведь не в ценах дело: они поднялись, но не настолько; там совершался какой-то невообразимый процесс думанья головой, который ныне мне не доступен, а еще была внутренняя уверенность, что так, в общем-то, и надо.

20:49 

Курсовая в час по чайной ложке: я нахваталась сомнительных фразеологизмов, и вообще запуталась - хотела написать, как я живу Базаровым в пьесе про пылких мужчин со шпагами, для которых ненависть и отчаяние - нормальные слова, которые вполне можно позволить себе говорить ртом без ироничной ухмылки. И они такие: принсип, принсип, у меня есть принсип, а вот это, друг мой, вопрос ценностей, а вообще надо не сдаваться. И ты такой вежливый Евгений Васильевич, головой киваешь и уже не выделываешься - а на самом деле даже и хуже его, потому что и над ним посмеялся.
Но что-то засомневалась в корректности, да и лучше писать про бук.
Спросила давеча у гугла про упоминания бука в Библии, он расстроился, говорит: поищи лучше про упоминания бога в Библии. Я его отвергла, он совсем расстроился.

02:05 

Проблемы бытия усмирены, зато жара, мерзотная сессия, немецкий послезавтра сдавать не буду, потому что дурачок, шарлатаны оскорбили меня 70/100, а я же привыкла, что пишешь шарлатанам хоть что-то, а они и рады, меня отвергла Генриетта, теперь идти в свободный день в гз, информатик тоже подлец, Андерс не подлец, но желает говорить на экзамене полчаса непонятно о чем, слишком много экзаменов, голова не думает, тюльпаны завяли, сандалии жмут.
Я проспала весь день, а когда проснулась, маялась дурью, демонстрировала успеваемость за 2012 год и Соловьева с ирокезом, обсуждала тени забора и дома.
И спать не заснуть, и делом не заняться, дурная голова.
Зато я обнаружила, что если учить шведские слова, они учатся.

03:58 

Опять унесло не туда; я хотела после первого эпизода ехидничать и описывать сборник "Мерзости о Марии" - авторство в соавторстве, богатая коллекция за долгие годы, кто же есть Машенька - неверно ориентированный бутон или Федечка Басманов? Сейчас не выйдет, никакого уже задора.
Раз уж так, перепишу первую часть фиолетового листка - другими формулировками все равно не выйдет, а оно связано с предыдущим.
Хотя нет, лучше другими, слишком уж фрагментарно.
Перед тем, как уехать в Новгород (про него отдельно, если хватит сил - надо бы, потому что тоже сложно, но кульминация и как будто бы объяснение), сидели, ждали двух двадцати, и пела песня про Волгу. И ведь сколько раз Лида - о замирании, когда "А мне семнадцать лет", - и моя обыкновенная неловкость от порывов, или боязнь, или просто не попадало, или не хотелось, чтоб попадало. А тут наложилось: не помню сколько уже - такое ощущение, что начиная с первой мартовской поездки в Питер, и точно уж со второй - я смотрю как издалека, как спустя - несколько десятков лет точно - и уже вспоминаю. То есть: происходящее кажется прошлым; важно - не мыслится как нечто, что потом можно будет вспоминать, а вспоминается сейчас (и одновременно переживается); не путать с дежавю.
Вероятно, я слишком активно последние месяцы зарывалась в прошлое и возвращалась туда - даже с этим окном, почти ж материальное возвращение; и как отрезок времени, разделяющий, сжимается и почти исчезает. Многие вещи - пять, шесть лет назад, а почти отошли, а как были размазаны. Как они сольются с тем, что происходит сейчас.
И еще: то последнее воскресенье в Петербурге, мы ходим с К. по набережным, она жалуется, псинус на минус, и около Кунсткамеры: вспоминать это всё, и понятно, что остаётся только фотография неба, тень моих метаний и пара эпизодов про будь что будет, и тут же: а вдруг между мной-объектом и мной-наблюдателем (который лет через 20-30) - ничего, пустота, бесполезные годы. Даже не столько пугает это, сколько смешит то, какими ценными в таком случае окажутся эти прогулки и метания.

02:00 

Я не писала почти ровно месяц - формально, а по сути - и того больше, а ведь это как раз был месяц, когда нужно было писать: может быть, было бы проще - и ведь все равно я не делала деятельность: "предавалась страстям", а в перерывах лежала стату́ей, либо здесь, либо на Октябрьском Поле. Ну и на Васильевском острове еще, конечно, но - как же это было давно. С другой стороны: до сих пор тягостно, и до сих пор решимость - не посещать больше, совсем не посещать, ближайшие года два-три хотя бы: на юбилей не поехала, и даже просто в Екатеринбург не хочу. Папа выслал мне недавно фотографии, там этот лед: и на самом деле, когда происходило - особенно первые два дня - даже здорово, нескончаемый поток, и бесконечные дни, бегать, забегать, куда-то нестись, в перерывах читать мерзкого Мильтона во всех возможных столовых №1.
Я собиралась с тревогой, а в поезде как будто провал: и чувство, что неясно, куда ты едешь, зачем и откуда, просто ехать: музыкальное сопровождение этой осени, и вдруг найденные фотографии пятилетней давности, где-то между ними - причина. Всё - то ли смешалось, то ли слилось, а потом снилось, как упали карандаши, и их невозможно собрать и из-за них выйти из поезда, хотя уже объявили, что прибыли - на перрон святого Петра и Павла. А это было шесть утра, я сидела на Лиговском проспекте с кашей, в нелепой шапке, играли французские песенки и спали бомжики рядом. Тогда было спокойно.
Потом: валерьянка от Петра, я всем демонстрирую свое стальное кольцо, блужу по острову, потому что умудряюсь свернуть не туда, и какая-то полупрозрачная серость воздуха, именно воздуха - это видно на фотографиях. Всё спуталось, но еще можно восстановить - правда, зачем.
Даже в пятый день, когда спускалась в метро и выбирала путь, смотрела на сторону, где станция "Приморская", и нерациональное мучительное желание сесть и уехать туда: как будто что-то произойдет, как будто есть что-то там. Не могу сформулировать, но что-то очень тесно связанное с лидиным про исполненность возможности. Она говорила - "должна", всякая возможность должна...как-то так. Тут требует скорее, просит и ноет, не может; вероятно, инертность, или мое обыкновенное любопытство - загнать себя и смотреть, как мучается. Хотя это неточно: особого любопытства нет, но - какое-то извращенное чувство долга.
Я посидела на окне. Посидела на окне и - не знаю.
"У людей не должно быть такого прошлого!" - было сказано мне недавно, очень громкая фраза от человека, не знающего контекста, да и сути тоже, с потрясающим уточнением потом: - "Какого такого?" - "Никакого!". Но буду использовать, если захочу позакатывать глаза.
На самом деле.
Так действительно не должно быть. (Г.Г. тиран, так и слышу: не должно - почему? согласно чему? и что именно включено в "так"?) И: меня смущает мое бегство (про не посещать) - скорее даже его масштаб, и почему объект так разросся.

Что еще: я видала легендарного Овсея, он томен и вовсе не скрывает лицо, как было объявлено. Приемы, от которых недоумение - неужели действуют на людей? Но - у него есть стиль. И если голос в темноте, после того, как он вскочил и кричит "Я устал", а ты не спал уже почти сутки, а перед этим бежали до боли в зубах, потому что спохватились поздно, и выход действительно - только черный, а белый закрыт ржавой решеткой - даже не раздражает и втягивает. Потом смеяться, выискивать все его псевдонимы и доедать "Рисовашку".
Встать на следующий день в шесть, чтобы в восемь прийти в конструктивистское здание слушать математический факультатив. "Мария, пойдемте в интересное место, - сказал Петр, - Только там нужно много бумаги". Катя говорила: не ходи, а я опять не слушаю своего друга.
Немецкий под радио. Удивление в субботу, что петербургские каналы успокаивают даже если весь день ходить и развлекать своего батюшку. И удивительное синее небо, случайно оказавшееся в телефоне - тоже в субботу, утром, когда возвращалась, опустошенная, а в небе тоже ничего нет, только оно закутано в провода. И, по-моему, в ту же субботу, вечером - как хорошо, можно пройти пятнадцать минут и Нева - и бродить в каких-то гимназических мечтах. А лед уже стаял к субботе.
Воскресенье не помню. Я немного ходила с К., а потом лежала, лежала - и ушла.

Я же не хотела писать про Питер. Тут другие беды - а еще за четыре дня я должна стать великим ученым. И надо спать: но мне снились дурные страшные сны, потом кружилась голова, и я не знаю, что делать.

лед

doppelt-gemoppelt

главная