agem
Я должна была весь день писать про снег, на шведском, то есть - я должна была написать это за некоторое время и делать иное, но я боялась того, что мне нужно будет написать, и в итоге не сделала ничего.
Это такая глупость, "От чего у вас теплеет на сердце", надо было еще две недели назад сделать, а я не знала, от чего, а потом взбесилась и решила устроить нечто - но в итоге не смогла, попросила перенести - но анонсировала, а теперь я уже не хочу устраивать нечто, а анонс остался.
Придется дописывать завтра с утра в спешке, а то ж без бумажки совсем растеряюсь.

А снег, тем временем, потихоньку выпадает - и недавно я радовалась. Теперь я радуюсь осторожно, потому что запомнила наконец-то, что в Москве он выпадет и стает, и ты останешься одинокий и неприкаянный.
Скоро будут метели - а может, не будут - может, они будут здесь, может, в Екатеринбурге - а я не знаю, когда буду в Екатеринбурге я.
Совершенно случайно получилось, что в ноябре я попаду в Стокгольм, может, метели будут там (вряд ли - но вдруг).

Вот так странно: мне сейчас хорошо в Москве (безотносительно того, с чем мне было бы хорошо хоть где), и я наконец выхожу за пределы красной ветки, но: то и дело смутные приступы тоски то по Екатеринбургу, то по Берлину. Что касается первого - три недели в августе были своеобразными, и я не видела ничего, и как будто бы и не была там, а второго - почему-то вспоминается март и самый-самый конец, закаты и поля, метро, лужайка у собора.
Про "безотносительно" я, конечно, лукавлю - вряд ли может быть хоть что-то сейчас безотносительно.
Ну. Про августовский Екатеринбург мне вспоминается первым делом что? Заплывы с Бартом.
А про летний Берлин? Уже не мои заплывы.

Так жалко, что я не могу описать то, что нужно и как нужно. И вообще не могу описать.
Красное на черном, и мягкий свет сквозь темные линии, и мягкие черты, и что-то доброе-доброе-доброе.
Я задираю голову: эдакая попытка.
Вот я подумала: она из вертикали переходит в горизонталь и становится, таким образом, еще ниже. Это почти грустно.

Белые здания и беседка, а на столе лежит сиреневый бутерброд. Мне это нужно обдумать; нет, не повидло на хлебе; а ведь это было, кажется, три недели назад. Это такое место, где ты готов слушать поучения, а поучения оказываются математическими, замещение и смещение, а есть некий образ, который не дает мне покоя.
Я бегу и тихонько хватаю; мне кажется, я слишком неловкая, и если схвачу сильней, что-то хрупкое треснет.
Хрупое, тем не менее, трескается, потому что я стесняюсь своей неловкости и становлюсь от этого совсем медведем.

Так страшно говорить, когда это слушают.

Когда в четырнадцать лет надо мной трескотала деревянная змея, а потом кусала и жалила, я вжималась еще сильней и чувствовала предельную ясность своего отношения. Это всё было наивно очень, и перевёрнуто-искаженно, потому что, кажется, я была тем, кем должна была быть не я. Тем не менее.
Странно, что я забыла об этом, когда меня спросили.

Всё путается и набегает друг на друга. Мне нужно сказать, мне нужно сказать что-то про реальность, что нечто настоящее, и было настоящим, но при этом - некоторая сумрачность. Каждый кусочек ярче предыдущего, и не всегда верится в остальные.
Нет, не так.
Изменчивость восприятия (развитие скорее), при том, что схваченное изначально оказалось схваченным очень верно.
У Катерины Юрьевны была некая параллель, которую уже кучу раз сочли некорректной, но: был однажды текст в семи частях о жизни, он был забыт, а потом была жизнь - а потом оказалось, что в тексте было предугадано всё (не то, что можно самому сделать).

Что-то такое. Что-то такое.
Нужно собирать всё кусочками, и хранить их. А я записываю только заголовки.
С июня по август у меня собралось около двух тысяч почти одинаковых картинок, я в них тогда вглядывалась и устраивала гадания, а теперь они просто есть. Из них можно делать себе мультик и радоваться пару минут. Недавно вот радовалась.
Я такой дурачок сейчас, еще более дурачок, чем обычно.